Дочь степей

Танцы на ветру под шёпот ковыля


Previous Entry Share Next Entry
Брошеный
я сейчас
fina_ru
Этот текст про нарушение привязанности и про возможный путь исцеления

Он лежал в пыльной канаве, утыкаясь в остатки грубой стерни, и рыдал, размазывая грязь по щекам.

- Ушла! Оставила! Мамка! Не вернётся! АААААААА!
Никто не подходил.
Мать ушла утром. Ушла совсем. Отцепила его руки от юбки и ушла широким решительным шагом по пыльной деревенской дороге.
8 лет. Никому не нужен. Отец далеко на работах. Сестры сами ревут. Есть нечего.
Потом от него откажется отец. Сначала отдаст тётке в далёкую от дома деревню. В школу. Там будет сытно и тепло. И чуждо.
Потом, как только он закончит 7-й класс, отец довезёт его полдороги до города, а там спихнёт и скажет:
- Теперь сам иди! Всё, что я мог тебе дать, дал. Больше нет.
И он ушёл, учиться на тракториста, шофёра, в армию, потом поднимал целину. Потом комсомольские стройки.
Но так и остался отверженным. Воровал вещи, рвал только начавшиеся отношения, пока не встретил ее. Делал всё, чтобы они были счастливы. Как-то, прожив уже больше десяти лет с любимой женой, оступился, изменил в далёкой командировке. Она не простила, но не ушла. Хотя хотела. Он так испугался, что спросил: «А жить тогда мне зачем?». Так и остались жить рядом, но врозь. Дети выросли, и как-то постепенно их отношения наладились, а страх и недоверие в отношениях передались детям. А от них внукам. Дети уже не понимают, откуда эти страхи, но за них держатся.
***
Исследования показывают, что дети, дважды пережившие отвержение родителей или заботящихся о них взрослых, на грани девиантного поведения. И это не только брошенные. Это могут быть дети, которых родители надолго отвозили к бабушкам-дедушкам, а потом забирали обратно. Это могут быть дети алкоголиков, ведущих асоциальный образ жизни, переставших заботиться, и тогда ребёнку приходиться заботиться о себе самому. А часто ещё и о младших братьях и сёстрах.
Часто они вырастают сильными, умными, крепкими. Удачливыми по средним меркам, а иногда и не по средним. Вполне успешные и счастливые на чужой взгляд. Но в душе они не верят. Не могут поверить. Не могут разрешить себе поверить. Слишком больно верить снова!
Это очень сильный диссонанс между внешним и внутренним – внешне успешный и активный счастливый человек, внутренне неуверенный, не чувствующий, что имеет право на что-то в этой жизни.
Хороший конец для того мальчишки был бы такой. Вот он лежит в канаве и плачет. Уже не плачет, так, всхлипывает, не хочет верить в окончательный уход матери. Уже близится вечер. Появляется роса на траве. К нему так никто и не подошёл. Вдруг он замечает, что с ним рядом кто-то сидит. Молча. Похоже, уже давно.
- Лежишь?

- Плачешь?
- Не видишь, что ли?
- Можно, я с тобой посижу?
- Чё спрашиваешь? Давно ведь сидишь? Тебе никто не мешает. Улица большая, места много. Сиди, коль времени много.
(Мальчик немного успокаивается. Смесь разных чувств просыпается в нём. Отчаяние и недоверие, любопытство и насмешка. Это отвлекает от горя).
- Ну да, ты прав, а я вот решил здесь присесть.
- Сиди, коль не шутишь.
- Я заметил, ты давно лежишь

- Есть хочешь?
- А тебе-то что?... Ну, хочу, - в голосе звучит вызов. Он никогда раньше не слышал, чтобы его спрашивали о желании есть. В доме еды всегда не хватало. Досталось – хорошо, не досталось – ходи голодным. И только в далёком детстве в гостях у тётки его кормили хорошо, сытно и вкусно. Но он помнит это еле-еле. Не верит.
- Хочешь хлеб?
И тут мальчик впервые за разговор поднял глаза. Сидит. Мужик. Крепкий такой. Невысокий. Лицо незнакомое. Одет бедно, но крепко. В руках краюха. Он с недоверием покосился и вырвал стремительно из рук. Сел. Жуёт
- Ты чего? Не рви. У меня ещё есть.
Удивительно. Он давно не помнил вкус хлеба. Только из лебеды. А тут был настоящий, пахучий, свежий, ржаной. У мальчишки закружилась голова.
- Ты чего здесь лежишь?
- А чё, не знаешь, что ли? Мамка от нас ушла. Бросила. Она давно уйти хотела. А тут от отца письмо получила. Он скоро возвращается. А она до его возвращения уйти хотела. Хахаль у нёё из старых и богатых. Она к нему. Да кому она там нужна? У него сыновья взрослые, гонят ее, а она всё равно к нему. Жалко ее. Дура, - выпалил всё это быстрой скороговоркой и остановился, готовый заплакать злыми слезами и вдруг засмеялся. – Ты чё, дядя, не знаешь, что ли? Вся деревня про неё языки счесала.  Она и к нам домой водила. По ночам. Думала, я не слышу. Всё я слышал. Не маленький уже. Знаю уже, как женилка работает.
Мужик усмехнулся невесело:
- Знаешь? Рановато тебе ещё. Не та наука в твои годы должна быть. Не та, - покачал головой. Так отец скоро возвращается?
- Неа, через месяца три ещё. Далеко ехать, с другого конца страны.
- Так ты что ж теперь – бобылём? – усмехнулся сквозь усы мужик.
- Не, сёстры старшие дома. Да… не нужен я им. Ревут, работы много, а еды нет у нас, нет скотины, сдохла, хлеб сгорел, по миру идти осталось.
- Мдааа. Невесело. А я тоже бобыль. Жена умерла. Пойдёшь ко мне жить?
- А ты где живёшь? – в глазах появилось любопытство, а в голове: «А сёстры как же?».
- От того конца деревни километр через поле.
- Так ты это – Бобыль?
- Ну да, я и сказал.
В голове у мальчишки зароились все сплетни и страшилки, которые он слышал про Бобыля. Любопытство стало брать верх. Но недоверие не покидало его.
- А ты что – работником меня возьмёшь? За что кормить будешь?
- За компанию. Мал ты ещё работать за хлеб. В твоём возрасте хорошая работа голубятню держать или рыбу ловить, ну может силки ставить. А остальное не по плечу пока тебе. Тебе же лет шесть поди?
- Восемь, - с гордостью сказал мальчик и сел, распрямившись.
- Да будет тебе, восемь, такого росточка, а восемь…
Мальчишка разозлился, сник.
- Ладно, прости… Знаешь, есть тебе нужно. Пойдём

- Не верю я тебе. За что тебе меня кормить? Задаром только скотину кормят. И то, она молоко, мясо, яйца даёт. А меня с чего тебе кормить? Не на мясо же? – завертелись в голове рассказы о людоедстве, которые доходили про далёкую Украину
- Ага, с тебя мяса как с козла молока. Понравился ты мне. Вот и ищу компанию. Скучно одному.
- Хм, пошли, пожалуй, только я сначала посмотрю, как ты живёшь, а потом решу. Ты меня на приманку не купишь, - быстро сказал мальчик и размашисто зашагал в сторону дома Бобыля, а уж где эта сторона, все мальчишки в деревне знали.
***
Спалось тяжело. Сытый желудок тяжёл. Он никогда ещё такого не чувствовал. Непривычно не сосало под ложечкой. Тревожно. Что это за странные ощущения? Постель мягкая, тёплая. Всё какое-то неродное. Как в ловушке.

Он мало говорил с мужиком. Гонял голубей, ходил по лесу за ягодами, караулил белок, собирал орехи. И приходил спать. Старался не докучать, не брать лишний кусок, не объедать других, как сказал бы отец. Но всё равно постепенно стал выходить из-за стола более сытым. Всё равно тревожно. На пятый день от постоянной маеты заболел. Бредил, кричал «Мама, мамка, мамочка…», плакал, горел. Мужик поил его горячим малиновым чаем, обтирал полотенцем. На второй день болезни испугался – вызвал врача. Врач пришёл, посмотрел и обронил:
- А что ты хочешь? Сиротой при живых родителях остался. Сейчас у него кризис. Пройдёт - значит будет жить. Ты пои его, а можно ему ещё песни петь. Если есть сила жизни, выкарабкается.
Болел неделю. Выкарабкался. Глаза очумелые, чёрные, впали, непонятно, в чём душа держится. Ходит, шатаясь, маленький страшный от горя ребёнок. Тихонечко в углу плакать начал. А на виду – стал дудочки вырезать и свистульки. Очень ему нравилось звуки разные получать, например, зверей или птиц. Ему очень хотелось охотником стать. А у мужика лес рядом. Но как только окреп, куда-то исчез. Рано утром. Мужик оглядел свою домину – нет мальчугана.
А тот домой пошёл. Не сразу. Сначала к мамке заглянул. Там его прогнали, а мать даже на глаза не показалась, потом он узнал – бьют ее там, гоняют, а она не уходит. Только постель дают. Хахаль ее не бьёт, да его днём дома нет, а его домашние над ней измываются. А она всё равно не уходит.
Заплакал мальчишка, да пошёл к сёстрам. Те на него зашикали, закричали: «Где, ходишь?». Дома разруха. Кое-как сёстры дом поддерживают. Самая старшая почернела вся, а держится, а средняя – вот-вот заплачет. Трудно ей держаться. Побыл, да ушёл. Что ему с бабами вязаться?
Вернулся к мужику, живёт. И вроде компания. И вроде нет. И поближе друг другу становятся, а мальчишка всё равно настороже. Осень прошла. Зима пришла. Холодно. Всё время дома. Скучно. Стал мальчишка потихоньку обживаться. Сны стали спокойнее, а всё равно дёргается, зовёт кого-то будто. А то дерётся с кем-то во сне. Расти стал лучше, вытягиваться. И как-то раз ушёл. Ушёл. И нет его. Понял мужик – отец мальчика вернулся. Затужил бобыль без мальчонки. Привык, привязался, сроднился. Грустно без него. Малый всё попискивал, где-то пел, где-то подсмеивался, где-то на дудочке своей наигрывал, в какой-то момент и меткое словцо мог сказать и внимание показать, вроде к мелкой детальке, а к важной, без которой никак. Долго его не было. А к лету прибёг.
- Ты, дядя, знай, я к тебе приду ещё, а пока отца жалко. Тяжко ему. А я ему -подмога!
Убежал подмога, росток с вершок. Заметил мужик – опять похужел парнишка, исхудал, глаза запавшие. Да и то сказать – голодно, начало лета, только крапива да зелень пошла, а раз в доме хозяина летом не было, то и есть нечего. В глазах защипало. Ничего! Мальчишка крепкий, выжил в самый трудный момент. И сейчас выживет.

Прошло года полтора. Старшая сестра парнишечки в город уехала – одним ртом меньше. Отец в дом новую жену привёл. Тихая, работящая, добрая, но чужая. Мальчик ее не принял. Ушёл. Отец пытался удержать, даже бил. Не удержал. Не принял парнишка чужой женщины в доме на месте матери. Остался отец с младшей дочерью и новой женой. Да и сестра скоро вырастет и тоже уедет. Будут молодой старый муж с молодой женой новую семью строить. А осколкам старой там не место. Лучше двум бобылям жить. Так и живут. Один в пору входит. Другой старится. Один ветшает, другой – мудрость перенимает да сноровку нарабатывает. Мужик всему, что сам знал, научил. Оттаял мальчишка, только редко-редко вечерами где-то на рассвете плачет, а ночами мамку зовёт.
Человеку необходимо приглашение жить. Тогда он может поверить, что он нужен. Не сразу, постепенно. Ему нужно время на привыкание к тому, что ты не один, что кому-то ты нужен, пока не вырастет нужность самому себе. И тогда можно будет уже не опираться на другого, не искать в жене или детях корень жизни, а самому крепко стоять на своих ногах. Как это и должно быть.
Пережившие такой опыт брошенности и выровнявшиеся в жизни могут в себе вырастить такого «бобыля», чтобы быть рядом с одиноким и не нужным никому ребёнком и не спеша дать ему возможность окрепнуть. Внутренний взрослый внутреннему ребёнку может помочь. Это трудно, но возможно.
В этот период роста внутреннего ребенка, застрявшего на каком-то этапе развития, ко внутреннему взрослому может прийти ощущение безвременья, выпадания из времени и темпа жизни, могут меняться привычки и предпочтения. Это нормальный процесс роста и развития. Изменения вкуса, выборов, интересов. Пока внутренний ребенок не станет вровень с внутренним взрослым. Флэшбэки могут проявляться и дальше. И чем больше спокойствия у внутреннего взрослого, тем больше шансов у внутреннего ребенка вырасти до взрослости и встать вровень с внутренним взрослым. Соединиться в одно целое. Имеющего право на жизнь и радость, на пространство, на своё желание и его воплощение.

  • 1
Отзывается. И про "снаружи успешный, а внутри уязвимый", и про приглашение жить, и про внутреннего взрослого, которому иногда трудно ждать, пока внутренний ребенок проживет то, что ему нужно в безвременье.

Да, взрослому трудно ждать, и тогда ребёнок привычно вымораживается

  • 1
?

Log in